Храм всех религий — перекресток мировых культур на Старо-Аракчинской улице Казани

Переправа на правый берег Волги находится от Храма всех религий буквально на другой стороне Старо-Аракчинской улицы. Фото: Ирина Шайдурова

Автор: Дмитрий Сивков

В двух шагах от переправы

Если в Храм всех религий добираться на автобусе, то выходить следует на остановке «Переправа» (маршруты №30 и №45) — неподалеку находится паромная переправа «Казань (Аракчино) — Верхний Услон». По одну сторону — самый короткий путь на правый крутой берег Волги, откуда открывается захватывающий дух вид на реку и столицу Татарстана, по другую — один из самых необычных храмов мира.

Кто-то даже ставит его в один ряд с монолитной вытесанной в скале церковью Святого Георгия в Эфиопии или соляным собором Сипакира в Колумбии. Автору же, исходя из того, что он возводится уже 32 года, показалось уместным сравнение с Исаакиевским собором в Санкт-Петербурге, который строился 40 лет. Да и даже с Саграда Фамилия в Барселоне, чье сооружение растянулось на 144 года (ведь неизвестно, когда Вселенский храм закончит расширятся).

Но если ни Монферрана, ни Гауди на этом свете ни о чем не спросишь, то у Ильгиза Ханова можно узнать, что двигало и движет создателями одной из главных достопримечательностей Казани.

Но прежде стоит оглядеться. Для понятия «храм» здесь необычно все. Один шаг или взгляд отделяет изображения египетских богов от ликов христианских святых в соседнем зале; вместо молитв и обрядовых песнопений звучат «Времена года» Вивальди, чирикание кусочков смальты в руках мозаичистов, щебет кенара в буддийском зале и фуги, выдуваемые на трубах строительных лесов ветром с Волги…

Братство храма

Ильгиз Ханов вездесущ.

— Не подскажете, где Ильгиз Маснавеевич? — этот вопрос пришлось задать не меньше десяти раз, прежде чем нашел на объекте его владельца.

Каждый раз слышал, что он «уже попрощался», «вот только тут был где-то», то отправляли куда-то взмахом руки… Эти подсказки, а скорее — наитие, заводят на подобие стройплощадки. Ощущение, что оказался в очередном тупике.

— Слышь, отец, Ханова не видел? — спрашиваю пожилого мужчину в заляпанной строительным раствором куртке.

От словосочетания «Ильгиз Маснавеевич», непривычного для неместного, уже одеревенел язык.

— А он зачем нужен? — последовал ответ резким, с трещинкой, как первый заморозок, голосом.

— Встретиться договорились. Осталось только понять — где…

— А, так ты тот самый журналист? Будем знакомы — Ильгиз Ханов.

Он сразу же начинает обращаться к тебе «брат». Поначалу это подкупает, но скорого понимаешь, что так он величает большинство из тех, с кем ему приходится общаться.

— Давай, брат, вспомни Ван Гога, — это напутствие студенту, корпящему над кусочками смальты на основе мозаичного панно.

Вспомнился Гоголь с его: «Все люди — братья той же семьи, и всякому человеку имя брат, а не какое-либо другое». Наверное, только с такой внутренней установкой и можно браться за возведение Вселенского Храма.

Родительский дом как краеугольный камень

«Идея создания необычного здания принадлежит скульптору-монументалисту Ильдару Ханову, который в 1994 году заложил первый камень на месте родового дома», — довелось прочитать в одном из опусов при подготовке к этому разговору.

На деле же сам «родовой дом» и есть тот «первый камень». Он буквально встроен в храмовую структуру, или, вернее будет сказать, каменные стены разного рода храмов возведены вокруг по сути деревенской избы.

Информации об этом нет в аудиогиде и путеводителях. А попасть туда можно через неприметную дверь с табличкой «Служебное помещение» в Египетском зале. За ней расположен своего рода офис — помещение, больше напоминающее просторную кухню: большой обеденный стол, холодильник, шкаф с посудой, по стенам — полочки и фото. Разве что мозаичное панно с арабской вязью над дверями, за которыми видно газовую плиту и раковину мойки, напоминает, где мы.

— Дом, — отвечает хозяин на вопрос о том, как называется место, где за чашкой чая начинается наша беседа.

Поначалу думаешь, что это некий образ, но оказывается, это буквально — мы в доме, построенном Маснавеем Хановым 60 лет назад — в 1956 году. За шторкой — бывшая спальня матери, далее — гостиная. Она еще окончательно не восстановлена после пожара 2017 года — стены подкопчены, как в бане по-черному, за стеклопакетами видны обугленные рамы.

Если смотреть с улицы, то сколько ни приглядывайся, не зная, не догадаешься, что некогда это были окна простого бревенчатого дома.

— Отец мечтал здесь мечеть построить. Выходит, мы с Ильдаром исполнили эту мечту. Начинал я, но когда старший брат вернулся из Набережных Челнов, где у него не заладилось, я отправился по России иконостасы писать. Как говорится, два ягненка в один котел головы не засунут. Вернулся в 2013 году, когда Ильдара не стало, чтобы продолжить наше дело, — хозяин порой отвечает на вопросы, которые ты только собирался задать.

Дети плотогона и домохозяйки-молитвенницы

— А кто по профессии были родители таких известных художников?

— Самые простые люди. Отец — грузчик, еще плоты с лесом по Волге сплавлял. В 1944 году его отца — председателя колхоза — расстреляли как врага народа, а с таким пунктом в биографии тогда никуда не брали, кроме как на тяжелые работы. Они на износ — от ревматизма страдал очень, плотогоны ведь часто в воду проваливались, застужались. Вставал в 5 утра и уходил на целый день. Поэтому очень рано ушел — в 54 года.

— А мама?

— Ее звали Асма, была большая молитвенница. На ней все и держалось. Домохозяйка. В 1937 году их семья, спасаясь от голода, перебралась в Казань. Устроились на работу в воинскую часть — стояла тут неподалеку. Там мама с отцом и познакомились. Родили шестеро детей. Было еще два брата: Хамис ушел совсем маленьким, Ильдус подростком утонул в 50-х в Волге. Две сестры — Флера и Фая. Я самый младший — поскребыш, как говорится.

— А как простые люди отнеслись к тому, что их сыновья выбрали творческую профессию? Обычно такие полагаются на стабильность — постоянную работу, получку и аванс в положенный срок…

— Скажу лишь, что из 60 рублей, что отец зарабатывал, 10–12 он высылал брату в Москву, где тот учился в «Строгановке» (Московская государственная художественно-промышленная академия имени С.Г. Строганова — ред.). При этом был единственным добытчиком в доме.

— Вы так говорите, что понимаешь, что между вами до сих пор существует какая-то связь.

— А вообще, я по рождению ощущаю себя отцом моего отца. Когда в Чистополе впервые зашел в храм, где предстояло делать алтарь, то увидел, как пуля пробивает мое сердце. Потом узнал, что деда расстреляли в этих стенах в 1944 году. Получается то, что все видят сейчас, — это результат не только нашей с братом работы, но и родителей, и предков.

Иконописец не изменил своим корням

— А как получилось, что мальчик с окраины Казани вырос в иконописца? И не рядового: у вас же две награды РПЦ — ордена Андрея Рублева I и II степеней за эту работу.

— Да, по рождению я мусульманин, в душе я — йог и буддист, по профессии — иконописец, а по вероисповеданию — православный, потому что без этого нельзя писать иконы. Отсюда и ответ, почему занимаюсь созданием Храма всех религий.

— А когда и как пришли к христианству?

— В 23 года — после того, как стал свидетелем реальных чудес Господних. Два раза видел Отца Небесного — лицом к лицу. Говорил об этом много раз. Найдешь в Интернете, если интересно.

Собеседник признается, что ему повезло, что старший брат увез его в Москву в 15 лет, после окончания Казанской художественной школы. Поначалу ходил вместе с Ильдаром в «Строгановку» вольнослушателем, потом уже сам стал студентом. Любил посещать Троице-Сергиеву лавру: там старцы — Наум, Адриян и Гермоген — направляли молодого татарина на путь истинный.

Всего им 89 иконостасов расписано: только в Казани — семь: в Иоанно-Предтеченском монастыре (рядом с Национальным музеем РТ – ред.) в Благовещенском соборе и в колокольне Богоявленского собора. А так — по всей России, начиная с Московского Кремля до Соловков и Камчатки.

— Но это не значит, что я изменил своим корням, как многие считают. Когда вернулся в Казань, прошел обучение на курсах татарского языка, многие его нюансы, в том числе литературного аспекта, открылись для меня заново. Татарский язык дает дополнительные силы, чтобы продолжить воплощать мечту отца, — признается Ильгиз Маснавеевич.

Метод «на глаз» — это наследственное

— Было ли что-то у отца, что указывало на то, что у него был какой-то нереализованный потенциал, который мог передаться и вам с братом?

— Потенциал определенно был. Например, он мог объем древесины в плотах определить на глаз. Посмотрит, прикинет — и говорит, что здесь столько-то и столько-то кубометров. Потом проверяли-обмеряли — так и выходило.

Умение определять на глазок передалось и Ильгизу. Срочную службу — уже после окончания Московского высшего художественно-промышленного училища — он проходил в группе советских войск в Германии. Пехота — царица полей, в ней скромные звание и должность — рядовой, гранатометчик. Но рядового с каллиграфическим почерком (художник, как-никак!) привлекали в качестве писаря для работы в штабе.

В том числе и во время учений подписывал картографические карты с нанесением на них позиции расположения войск и направления предполагаемых ударов. Нередко офицеры свои решения перед отправкой командованию проверяли на рядовом Ханове. Спрашивали: «Ну-ка, боец, глянь, как бы ты поступил в этой ситуации?». Следовал расклад, который либо совпадал с выработанными планами, либо заставлял усомниться в них и их скорректировать.

И все так же, как в случае с отцом: что один ничего не понимал в стереометрии, что другой — в тактике и стратегии. Думается, и в своих расчетах очередного зала Вселенского Храма его создатель прибегает к методу «на глаз».

— В юности, когда дело доходило до споров, я, бывало, говорил отцу, что никогда не буду таким, как он, а закончу институт, стану головой работать, а не руками. На что он мне отвечал: «Эх, сын, сын… Так и я дураком не был, а всю жизнь грузчиком отработал». И вот мне сейчас 78 лет, и я встаю спозаранку, и каждый день чего-нибудь делаю руками, — говорит Ильгиз Маснавеевич, но не с горечью, а с улыбкой.

Когда всего «немерено»

— А силы в 78 лет где на все это берете?

— Йогой занимаюсь около 60 лет. В Индии не помню уже сколько раз бывал, в Тибете — два или три... Сейчас группу йоги веду, занятия проходят три раза в неделю. Ладно, пошли, покажу тебе на месте, что где будет скоро…

Думается, Ханов позвал не только на экскурсию. Ему необходимо быть внутри процесса, он как некая сердечная мышца, качающая кровь по сосудам-коридорам Вселенского Храма. Об «экскурсанте» порой вообще забывает. Реплики из серии «ценные указания» следуют при каждом появлении нового человека на нашем пути:

— Брат, я бы сделал так: одну доску так пустил, вторую — так, а третью — вот так. Досок немерено, брат!

— ДСП сюда можно прикрутить. Там шурупов немерено!

— Дров к зиме надо! Когда привезешь? Деньги есть. Немерено, сам знаешь.

— Глазурь? Заказывай, какую и сколько надо. Деньги есть. Они у меня немереные, брат, ты же знаешь.

Когда так часто говорят об отсутствии проблем с чем-то, возникает ощущение, что, скорее, может быть наоборот. Так и выходит.

— Какие источники средств на воплощение идей?

— А что Бог дает. Хорошо, что нет ни жены, ни любовницы, могу все свои деньги отдавать на строительство — пенсия, то, что получаю от сдачи квартиры в Москве, и выручка от продажи билетов. Вон сколько людей в залах, слава Богу! А остальное как-то само собой приходит: то бетон по бросовой цене, то смальта по дешевке… И вот снова живем.

Сейчас основные усилия направлены на завершение галереи народов Поволжья, которая будет посвящена национальным культурам татар, башкир, марийцев, удмуртов и мордвы. Сам четырехэтажный зал уже доступен для туристов, но работы здесь все еще ведутся. Основные остались снаружи — оформление входа с улицы. Пока здесь только арка и колоннада.

— На стенах будут фигуры представителей народов: татарин с барсом и конем, башкир — с конем и волком, мариец с лосем, мордва, чуваши и удмурты с медведями, — делится планами «экскурсовод».

— И когда зал окончательно будет готов?

— Не ко мне вопрос.

Понятно, что речь — о небесной канцелярии.

Эффект раздвигающегося пространства

Выдвигаемся к выходу. Путь лежит через Детский зал. Стены одной его половины — в рисунках детей со всего мира — из Индии, Америки, Пакистана, Ирана — рядом с работами 16-летнего Ильгиза.

— Самые искренние работы создают именно дети, потому что у них чистая душа и незамутненное сознание. Это потом одни становятся гениями, а другие — негодяями. Бунин писал: «Из нас, как из древа, — и дубина, и икона, — в зависимости от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев», — говорит уроженец Старого Аракчина.

О поре его детства напоминают телега с санями, автопортреты и портреты друзей его детства на красном фоне в другом конце зала.

— Вот соседский парень Усман, — начинает было рассказывать о запечатленных людях автор, но потом машет рукой: — Они все умерли. А все проклятый алкоголизм.

Позитивный настрой возвращает посещение Краеугольного камня веры. Вход туда выглядит как двери сарая. Оказывается, это соотносится с яслями, где родился Спаситель. Внутри образы Исуса Христа, Богоматери и апостолов размещены таким образом, что вкупе с зеркальными полом и потолком создают, по задумке Ильгиза Маснавеевича, эффект раздвигающегося пространства.

Но это отчасти и про сам храм.

— Брат, — говорит напоследок Ханов, — все, что я тебе про храм и его историю рассказал, уже говорено сотни раз. Ты не пиши об этом. Напиши, что сам увидел и услышал.

По Старо-Аракчинской улице выдвигаюсь к автобусной остановке «Переправа». С одной стороны, название это вполне предметное, с другой — улавливается и иной подтекст: для кого-то сойти здесь может оказаться сродни переправе к вере. Какой? По адресу: Старо-Аракчинская улица, 4 никто подсказок не дает. На таких перекрестках надо слушать себя.