Жительница Казани навсегда запомнила первый день блокады Ленинграда

Людмила Хитрина получает из рук раиса РТ Рустама Минниханова медаль в честь 80-летия Победы. Источник фото: пресс-служба раиса РТ

Автор: Дмитрий Сивков

Дым Бадаевских складов въелся в память

— Закрою глаза и как сейчас вижу, как стоим на территории военного городка, где мы жили, мимо люди идут с работы и смотрят на зарево пожара вдалеке — это горят Бадаевские склады. И только и разговоров, что, мол, все — теперь начнется голод, — вспоминает Людмила Хитрина, председатель Казанской городской общественной организации «Ветераны Великой Отечественной войны — жители блокадного города-героя Ленинграда».

Речь об одной из черных дат Ленинграда — 8 сентября 1941 года. В этот день войска вермахта после недельных боев захватили Шлиссельбург. В результате город, в котором находилось 2 миллиона 544 тысячи жителей, оказался отрезан от территории СССР с суши.

Вечером того же дня — в 18:55 — вражеская авиация впервые подвергла город массированному налету: на Ленинград армады бомбардировщиков Хайнкель 111 и Юнкерс Ju 88 сбросили 6327 зажигательных и 48 фугасных бомб, в результате чего в различных районах вспыхнуло 183 пожара.

Самый большой пожар тогда поразил продовольственные склады имени А.Е. Бадаева: в результате на 27 сгоревших складах — из 135 существующих — огонь уничтожил около 5 миллионов кг сахара, 360 тысяч кг отрубей, 18,5 — ржи, 45,5 — гороха, более 286 — растительного масла, 10,5 — животного масла, около 3 — макарон, 2 — муки. Это в том числе стало причиной невиданного голода первой блокадной зимы.

Это официальные данные. А вот что запомнила шестилетняя девочка:

— Маму посылали на разборку того пожарища, и она принесла один раз кусок полена, пропитанного сахаром. Мы откалывали от него щепки и бросали в чай. У него был горько-сладкий вкус — сахара и смолы.

От голодной смерти спасли детсадовские обеды

Люду с мамой похоронили. В начале 1942 года. Похоронила молва. И не мудрено. Первая блокадная зима выдалась самой тяжелой и трагической в истории осажденного Ленинграда. Каждый день от голода, холода и бомбежек в городе умирало более 4 тысяч человек. Нормы выдачи хлеба по карточкам достигли своего минимума в ноябре-декабре: рабочие — 250 граммов хлеба в сутки, служащие, иждивенцы и дети до 12 лет — 125.

Множил жертвы и холод. С наступлением зимы в городе закончился запас топлива, прекратилось централизованное отопление, замерзли водопровод и канализация. Смертность стала массовой. Похоронные команды ежедневно собирали на улицах города около сотни трупов. Поэтому когда Александру Нестерову, эвакуированному в Казань вместе с Ленинградским авиационным заводом №387, сообщили, что его жена и дочка умерли, он поверил.

Но они выжили.

— Мама считала, что это я ее спасла от голодной смерти. В детском саду на обед первое я съедала, а второе мне воспитательница в баночку складывала. Вечером дома мама добавляла туда лед, который скалывала ножом с обмерзших труб, и разогревала на буржуйке — это был наш ужин. Всего несколько ложек, но все же какая-никакая, а поддержка организму, — рассказывает Людмила Александровна.

«Трупы грузили как дрова»

Еще одним шагом к жизни стало то, что Мария Нестерова — рабочая метизно-проволочной артели «Сатурн» — получила задание обходить ближайшие дома, выявлять, где есть умершие. Люди не сообщали о покойниках, чтобы получать на них карточки. Тела умерших родственников просто завертывали в одеяло или в простыни и выставляли на лестничную площадку. Вот дружинники и выявляли такие случаи, потом приезжала грузовая машина, и трупы в них грузили как дрова.

Все это Люда видела своими глазами, когда мама пару раз брала ее с собой на обход. В том числе и то, как на некоторых телах срезаны мягкие ткани. Случаи каннибализма среди ленинградцев тогда были не редкость, и среди знакомых Нестеровых — в том числе. Когда же девочка спрашивала маму, что это такое, та уходила от ответа и лишь одергивала: «Не смотри».

За три выявленных покойника давали котлетку из конины, за пять — две котлеты. На одних хлебных карточках они вряд ли протянули бы до эвакуации в апреле 1942 года.

— Маму вообще хотели призвать на фронт, а меня в детдом отправить, но у нее уже цинга началась, ноги опухли от голода. Так и не призвали, а отправили нас на большую землю по знаменитой «Дороге жизни» по льду Ладожского озера.

Потерянный в прифронте детсад

— Вы говорили, что вашего папу эвакуировали в Казань еще в июле вместе с заводом, а почему вы с мамой не поехали?

— Потому что все говорили, что война продлится недолго. Рекомендовали взять с собой только костюм и спецовку. Хотя если недолго, зачем эвакуировать целый завод? Но самое главное — маме нужно было меня найти.

Как далее рассказала Людмила Александровна, в начале войны их детсад отправили «на дачу». Этот, как бы сейчас сказали, оздоровительный лагерь на берегу Финского залива находился в поселке Келломяки, позже переименованном в Комарово и воспетом позже в известной песне.

С приближением линии фронта связь с «дачей» потерялась. Хорошо, что воспитатели догадались отправить открытки родителям — так те узнали, что если до такого-то времени они не заберут своих детей, то могут их потерять. Детсад преобразуют в детский дом и эвакуируют, а куда — неизвестно. В открытке было указано и место, где они укрылись.

Мама девочки с одной женщиной договорились вместе ехать за своими дочерями. Но это оказалось непростым делом. Пассажирские поезда уже не ходили. На Балтийском вокзале им посоветовали обратиться к начальнику воинского эшелона.

Офицера тронули слезы и мольбы матерей, и он согласился взять их, но предупредил: «Эшелон на нужной вам станции не останавливается, гудков мы не даем, но будем на месте приблизительно в час ночи. Попрошу машиниста, чтобы он сбавил скорость, и вы прыгайте на ходу».

Женщины спрыгнули, нашли своих «дачниц», вернулись в город. Был уже август. Тогда казалось, что все худшее уже позади. Но только в это время голод стал подбираться к горлу ленинградцев своими костистыми руками.

Два бревна ценней медали

— А что помните о бомбежках, ведь они, наравне с голодом и холодом, были главными угрозами жизни?

— На начало войны бомбоубежищ толком не было. Потом обустроили, конечно, но до ближайшего укрытия нам надо было добираться через два контрольно-пропускных пункта. Далеко, к тому же уже и холода наступили, и голод, пока бежишь туда, сил столько потеряешь, да еще и окажется, что там все забито уже — мест нет.

В конце концов мама с дочкой решили: «Будь что будет» и при воздушной тревоге оставались дома. Устали бояться. Ложились на кровать, подушки на голову, чтобы не слышно было разрывов, и доверялись судьбе. И ни один снаряд, ни одна авиабомба даже рядом не прилетели.

Еще девочка, но уже со слов мамы, запомнила такой момент:

— Фашисты забавлялись тем, что разбрасывали листовки над городом. Например: «Чечевицу доедите и Ленинград с Москвой сдадите». Видимо, имелось в виду то, что перед войной в Ленинграде было много кавалерийских частей, соответственно, имелись и запасы фуража, — говорит Людмила Александровна.

Вдова Ленина помогла с пропиской

Или еще, по ее словам, такие листовки летели с неба: «Ленинградские стриженые матрешки, сегодня ожидайте бомбежки!», и потом начинался ад на земле.

— А почему именно «стриженые матрешки»? Раньше не приходилось такого нигде читать или слышать.

— Думаю, потому что в Ленинграде в то время почти все женщины ходили еще по довоенной моде — с короткими прическами. Да и меховые шапки не принято было носить — в холода на берет повязывали платок.

Далее ветеран поведала интересную историю о том, что у ее отца дядя был офицером-кавалеристом, к которому он и приехал из деревни. Папу прописали, а вот когда он женился на такой же «понаехавшей», то командование части отказалось ее прописать. Папа провожал ее каждую ночь к родственникам, где она жила.

Только лишь после того, как мама написала письмо Надежде Крупской — вдове Владимира Ленина — разрешение на проживание дали. Между прочим, эта часть располагалась в бывшей школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров, в которой учился Лермонтов.

— Странно, что не было прилетов по такому объекту…

— Однажды мама спасла часть от бомбежки. Шли как-то с ней из детсада, и она заметила, как что-то тлеет в стороне от тропинки. Доложила в штаб, оказалось — это закладка диверсантов, которая должна была вспыхнуть ночью и указать бомбардировщикам цель. Маму за это наградили…

После этих слов ожидаешь услышать название медали, но… Но вместо этого узнаешь о куда более ценной тогда награде — двух небольших бревнах: «Мы их пилили и топили буржуйку».

Возможно, и это тепло также спасло жизни мамы с дочкой. Пережив ту зиму, они имели полное право перейти «на ты» с этим страшным и безжалостным чудищем, имя которому — Блокада.

Покинуть Ленинград — еще не значило выжить

5 апреля 1942 года. Эту дату Мария и Люда Нестеренко могли бы считать датой своего второго дня рождения. Именно в этот день маму с дочкой отправили из осажденного Ленинграда. Но это было еще половиной дела и тождественно слову «выжить».

Во-первых, путь к большой земле лежал по льду, который уже полностью ушел под воду. Их автобус словно не ехал, а плыл, а его двери были открыты — на случай провала под лед.

— Шофер, наверное, мог бы еще спастись в таком случае, но у нас сил для этого просто не было, — вспоминает сегодня ту поездку блокадница.

Во-вторых, даже, казалось бы, уже безопасная поездка на поезде таила в себе смертельные опасности для истощенных голодом людей. Вот как об этом рассказывает очевидец:

— Везли нас в обычных товарных вагонах. В каждом было несколько буржуек и нары. С нами рядом ехала женщина со своей племянницей — дочкой умершей сестры. Все ее на руках держала, а сама уже от изнеможения засыпала и однажды чуть не выронила. Мама решила дать возможность отдохнуть попутчице, взяла на руки ту девочку, а она через какое-то время говорит: «Я умираю…». Повторила так раза три и… умерла.

Доступная еда как угроза жизни

Потом еще одной женщины не стало. Она с 14-летним сыном направлялась в Ташкент. Тогда блокадников начали кормить на каждой станции, люди с голодухи не могли сдержать себя — стали объедаться и умирать от заворота кишок.

— Моя мама, слава богу, понимала опасность, и мы ели понемножку, но часто. А вот у этого парнишки мать словно сама не своя стала: и свою порцию съедала, и его. В итоге у нее образовался заворот кишок. Умерших завертывали во что-нибудь, открывали двери и прямо на ходу скидывали. Их потом, как говорили, путевые обходчики собирали и хоронили, — продолжает рассказ Людмила Александровна.

Спасительный поезд для кого-то оказался эшелоном в один конец. Но Нестеровы благополучно добрались до маминой родины — деревни Зуево Ярославской области. Девочке запомнилось, что и в тылу голодали. Им, как эвакуированным, выдали зерно, бабушка отвезла его на мельницу, вернулась с мукой, и впервые за долгое время родственники поели настоящего — без картофельных очисток, крапивы, лебеды, а то и опилок — хлеба. Но этот голод все-таки не был таким страшным и безнадежным, как в Ленинграде.

Пять рублей и мочалка — как привет с того света

Люду с мамой «воскресила» для мужа и отца казанская ведунья. Александр Нестеров, рабочий авиационного завода № 387, позже ставшего вертолетным, жил на квартире в Игумново (историческая местность в Кировском районе Казани). Его жители чурались и стороной обходили странную женщину — от греха подальше, потому что кому бы она чего ни говорила, все сбывалось.

Однажды эта ведунья пришла к бывшему ленинградцу, протянула ему 5 рублей, мочалку, кусок мыла и говорит: «Сходи в баню, к тебе жена едет с дочерью». А тот отвечает: «Вера Ивановна, да вы что, они же у меня в Ленинграде с голоду умерли!». Но та стоит на своем: «Иди в баню!».

Через два дня мужчина получил письмо от тех, кого уже давно мысленно похоронил. Жене найти его оказалось несложно, так как он поддерживал связь с ее родственниками и писал иногда письма в ярославскую деревню. Вскоре был оформлен пропуск на проезд семьи в Казань.

Такая вот история в формате «Битвы экстрасенсов».

Икона — подарок в День Победы

Родня уговаривала не ехать в неведомое, ну или хотя бы дочку оставить — летом на молоке, овощах да зелени девочка окрепла, но мать была непреклонна: «Умирать — так вместе».

До Горького ехали на поезде, а оттуда до Казани плыли на каком-то суденышке. Семья Нестеровых воссоединилась в сентябре 1942 года. И началась уже, как принято говорить в таких случаях, совсем другая история.

Но однажды блокадный Ленинград отозвался в их жизни самым необычным образом. 9 мая 1945 года жители деревянной двухэтажки отмечали День Победы: вынесли во двор столы, накрыли их нехитрой закуской. Пели песни, вспоминали военные годы.

Мария Нестерова стала рассказывать про их с дочерью блокадную жизнь. Мимо проходил водитель офицера, снимавшего в их доме квартиру. Слова женщины заставили мужчину остановиться. Потом он поинтересовался, когда их вывезли из Ленинграда, а когда услышал дату, молча ушел, но вернулся с иконой в руках.

Оказалось, что солдат в начале апреля 1941 года стоял на льду Ладожского озера регулировщиком, поэтому отнесся к маме с дочкой как к близким людям и решил подарить им что-то на память.

«Мне ее одна полячка в 1940 году подарила, всю войну икона под сиденьем машины пролежала, и ни одна пуля, ни один осколок в нее не прилетели. Пусть и вас она хранит», — сказал тогда солдат.

Икона необычная — с изображением женщины и девочки, словно это избежавшие смерти мама с дочкой, стала семейной реликвией. Только в 80-х годах Людмила Александровна узнала, что на иконе запечатлен образ архангела Гавриила, которого иногда изображали в женском облике. Ему молятся о сохранения здоровья матери и ребенка во время беременности, об избавлении от страхов, а еще святой помогает тем, кто потерял надежду, впал в уныние и печаль.

Есть ощущение, что в жизни выпускницы Казанского финансово-экономического института, жены офицера, объездившей с ним немало гарнизонов от Прибалтики и до Дальнего Востока, сохранившей в свои 90 лет любовь к активной жизни и цепкую память, без покровительства свыше дело не обошлось. Пусть так будет и впредь.